О «символических» картинах мира или «Философическая» физика
«…Алексей Пешков умер, Максим Горький остался жить. <…> Я знал обоих», Е. И. Замятин.
В первый раз морской инженер Евгений Иванович Замятин лично встретился с Максимом Горьким осенью 1917 года в Петербурге. «Маленькая белая комната – кабинет журнала «Летопись». Осенний петербургский вечер. Где-то на улице постреливают. Аккомпанемент этот для редактора, видно, дело привычное и нисколько не мешает оживлённому разговору», – вспоминал об этой встрече Евгений Иванович.
Редактором «Летописи» был Алексей Максимович Пешков – Максим Горький. А тема разговора, по словам Замятина, была отнюдь не литературной: «…вопрос о моем рассказе – это уже дело решённое, Горькому он нравится и уже сдан в набор. Но вот построенные мною ледоколы, и техника, и мои лекции по корабельной архитектуре…». «…Ей-Богу, завидую вам. А я так и помру – по математике неграмотным. Обидно, очень обидно!» – в конце концов воскликнул Алексей Максимович.
По свидетельству Корнея Чуковского, Алексей Пешков не обладал выдающимися способностями в области точных наук, основанных на числах и измерениях. Абстрактные умозаключения не были его сильной стороной. «Когда ему было лет двадцать, какой-то медик так и сказал ему: «Фантазия преобладает у вас над логическим мышлением». Медик был прав: фантазия Горького сильнее его самого, а отвлечённое мышление ему не под силу. Вздумал он однажды послушать ряд лекций по истории философии, но едва дошёл до Эмпедокла, дальше слушать не мог, после первых же слов устал, столько фантастических картин и видений вызывала у него эта лекция. <…> Неспособный к отвлечённому мышлению, к каким бы то ни было категориям, формулам, схемам, он, естественно, оказался непригоден к наукам, имеющим дело с абстракциями. Можно ли сомневаться, что, например, к математике у него не нашлось никаких дарований? Когда он учился азбуке, он картинно представлял себе каждую букву в виде какой-нибудь твари: буква З – червяк, буква Г – рабочий его деда и проч. Замечательный мастер живой, живокровной речи, он всё же с величайшим трудом – даже в зрелых годах – усваивает себе ее грамматику, так как грамматика стремилась свести эту речь к отвлечённым категориям и формулам, а он был весь в конкретном ощущении словесных образов, красок и звонов. <…> Тем поразительнее проявляемая им в течение всей его жизни упрямая воля к подчинению своих поэтических сил чисто логическим формулам. Иначе он и не желал творить. Ему всегда было нужно, чтобы образы явились иллюстрациями тех или иных его формул. Главное – формула, а образам – чисто служебная роль», – писал об Алексее Максимовиче Корней Иванович.
Ни для кого не секрет, что творцы культуры вообще и литературы в частности столетиями использовали образы и символы, чтобы донести до слушателя, созерцателя и читателя различные абстрактные идеи, которые невозможно выразить напрямую. Последователи символизма, как отдельного художественно-литературного течения, возникшего в конце XIX века, сознательно отказывались от реализма и натурализма ради передачи скрытых смыслов и глубинных переживаний. Окружающая реальность была для них преградой, скрывающей за собой идеальные сущности. Они стремились радикально изменить не только форму и содержание своих произведений, но и само осмысление художественного творчества, относя себя к проводникам между миром трансцендентных идей и повседневной обыденностью. Символизм стал особым способом мышления, назначение которого – проникнуть за пределы осязаемого мира в сферу вечного и идеального.
Аналитическая психология полагает, что символы способны воздействовать на бессознательное, обходя логические барьеры. Этот эффект связывают с так называемой коллективной памятью и влиянием архетипов – устойчивых образов и моделей поведения. Цвета, формы, литературно-художественные композиции и т. п. способны вызывать соответствующие реакции быстрее, нежели логическое восприятие. Используемые при этом символы превращают объекты в носители многозначных смыслов, соединяя наблюдаемый мир с миром идей. Без этой неизбежной символики культура однозначно утратит свою глубину, превратившись в простую копию наблюдаемой реальности. Как следствие, ответ на вопрос, почему в культуре так много символики, следует искать в самой природе культуры, оперирующей среди прочего понятиями любви, веры и т. д. – абстракциями, которые нельзя непосредственно увидеть. И здесь на помощь приходят символы – образы, означающие больше, нежели непосредственно отображаемый предмет. Эти образы и позволяют правильно осознать невидимое, сделать сложные философские концепции доступными для восприятия. В этом месте литературно-художественное творчество тесно соприкасается, по-видимому, с фундаментальными дисциплинами, поскольку в реальном физическом мире взаимодействия между объектами столь многообразны, что охватить их все понятной конкретикой принципиально невозможно ни в практическом, ни в теоретическом смысле – данное обстоятельство обусловлено неисчерпаемостью свойств материи. При этом немалое количество понятий, условно называемых общефилософскими, не имеют чётких физических определений. Принято считать, что смысл слов, которыми эти понятия выражаются, не требует специальных дополнительных пояснений. К этой категории относятся термины «существование», «истинность», «детерминизм» и т. д. Парадоксально, но факт: общие представления специалистов об этих понятиях мало отличаются от представлений рядового обывателя – трактовка терминов сильно зависит от обстоятельств их использования. Развитие физики как науки усиливает конкретику ряда общефилософских представлений и переводит их в разряд специальных элементов физических теорий; впоследствии они могут приобрести специфические черты физических понятий. И с этой точки зрения основная задача физики состоит в поиске такой конкретизации, связанной с общефилософскими понятиями, которая превратила бы их в активный элемент физического исследования и последующего понимания материального мира.
Вряд ли можно доказательно оспорить тот факт, что человек от рождения не имеет представлений о внешнем мире и способах ориентации в нем – все это индивид делает элементами своего сознания в процессах деятельности и обучения. «Передо мною мир стоит// Мифологической проблемой:// Мне Менделеев говорит// Периодической системой;// Соединяет разум мой// Законы Бойля, Ван-дер-Вальса — // Со снами веющего вальса,// С богами зреющею тьмой:// Я вижу огненное море// Кипящих веществом существ;// Сижу в дыму лабораторий// Над разложением веществ;// Кристаллизуются растворы// Средь колб, горелок и реторт…// Готово: порошок растёрт…// Бывало, — затеваю споры…// Пред всеми развиваю я// Свои смесительные мысли;// И вот — над бездной бытия// Туманы тёмные повисли…// — «Откуда этот ералаш?»// Рассердится товарищ наш,// Беспечный франт и вечный скептик —// «Скажи, а ты не эпилептик»?// Меня, бывало, перебьёт// И миф о мире разовьёт…// <…> И было: много, много дум; // И метафизики, и шумов…// И строгой физикой мой ум// Переполнял: профессор Умов.// Над мглой космической он пел,// Развив власы и выгнув выю,// Что парадоксами Максвелл// Уничтожает энтропию,// Что взрывы, полные игры,// Таят томсоновые вихри,// И что огромные миры// В атомных силах не утихли,// Что мысль, как динамит, летит// Смелей, прикидчивей и прытче,// Что опыт — новый…// — «Мир — взлетит!»// Сказал, взрываясь, Фридрих Нитче…// Мир — рвался в опытах Кюри// Атомной, лопнувшею бомбой// На электронные струи// Невоплощённой гекатомбой;// Я — сын эфира, Человек,—// Свиваю со стези надмирной// Своей порфирою эфирной// За миром мир, за веком век», – так описывал в поэме «Первое свидание» свой процесс познания мира увлечённый поисками способов синтеза науки, искусства и религии Борис Николаевич Бугаев – яркий представитель Серебряного века, один из ключевых деятелей русского символизма, поэт и прозаик Андрей Белый. И символам в этом познании он, скорее всего, отводил приоритетную роль: «Теперь переменились роли;// И больше нет метаморфоз;// И вырастает жизнь из соли;// И движим паром паровоз;// И Гревса Зевс — не переладит;// И физик — посреди небес;// И ненароком Брюсов адит;// И гадость сделает Гадес; // И пролетарий — горний лётчик;// И — просиявший золотарь;// И переводчик — переплётчик;// И в настоящем — та же старь!// <…> Но верю: ныне очертили// Эмблемы вещей глубины —// Мифологические были,// Теологические сны,// Сплетаясь в вязи аллегорий:// Фантомный бес, атомный вес,// Горюче вспыхнувшие зори// И символов дремучий лес,// Неясных образов законы,// Огромных космосов волна…// Так шумом молодым, зелёным — // Меня овеяла весна».
Если переводить сказанное выше на язык строгой науки, то прежде всего следует отметить модельный характер построений теоретической физики. Встречаясь в повседневной жизни с различными физическими объектами и явлениями, человек так или иначе создаёт в своём сознании определённую модель окружающей его реальности. Эта модель состоит из образов соответствующих объектов и явлений и может иметь как научную, так и мифологическую основу. Модели окружающей человека действительности начинают возникать в сознании человека вместе с возникновением самого сознания и неизбежно эволюционируют. Исходя из сказанного, можно утверждать, что главная задача теоретической физики состоит в том, чтобы создать в человеческом сознании картину мира, которая наиболее полно отражает свойства и качества мира реального и обеспечивает такие связи и соотношения между элементами модели, какие существуют между структурами мира внешнего. При этом количественные взаимосвязи между входящими в модель величинами определяются в результате наблюдений, измерений и экспериментальных исследований, после чего описываются на языке математики. И другого языка для корректного построения физических теорий просто-напросто не существует.
Романтик и реалист Горький никогда не был пассивным созерцателем происходящего вокруг. Он любил и стремился сам создавать окружающую его реальность. Отсутствие достаточной математической подготовки и, как следствие, невозможность свести описание этой реальности «к отвлечённым категориям и формулам», Алексей Максимович умело компенсировал «конкретными ощущениями словесных образов, красок и звонов» и уверенно находил ответы на поставленные перед ним непростые вопросы, задаваемые в том числе и символистами. Одна из таких бесед состоялась 16 марта 1919 года в Летнем саду Петрограда. Содержание этой беседы Максим Горький подробно передал в очерке «А. А. Блок», уделив при этом особое внимание контрасту мировоззрений собеседников: «…Блок спросил: «Что вы думаете о бессмертии, о возможности бессмертия?» Спросил настойчиво, глаза его смотрели упрямо. Я сказал, что, может быть, прав Ламенне: так как количество материи во вселенной ограниченно, то следует допустить, что комбинации её повторяются в бесконечности времени бесконечное число раз. С этой точки зрения возможно, что через несколько миллионов лет, в хмурый вечер петербургской весны, Блок и Горький снова будут говорить о бессмертии, сидя на скамейке в Летнем саду. Он спросил: «Это вы серьёзно?»
Его настойчивость и удивляла, и несколько раздражала меня, хотя я чувствовал, что он спрашивает не из простого любопытства, а как будто из желания погасить, подавить некую тревожную, тяжелую мысль.
– У меня нет причин считать взгляд Ламенне менее серьёзным, чем все иные взгляды на этот вопрос.
– Ну а вы, вы лично как думаете?
Он даже топнул ногою. До этого вечера он казался мне сдержанным, неразговорчивым.
– Лично мне больше нравится представлять человечество аппаратом, который претворяет в себе так называемую «мёртвую материю» в психическую энергию и когда-то, в неизмеримо отдалённом будущем, превратит весь «мир» в чистую психику.
– Не понимаю – панпсихизм, что ли?
– Нет. Ибо ничего, кроме мысли, не будет, все исчезнет, претворённое в чистую мысль, будет существовать только она, воплощающая в себе все мышление человечества от первых проблесков сознания до момента последнего взрыва мысли.
– Не понимаю, – повторил Блок, качнув головою.
Я предложил ему представить мир как непрерывный процесс диссоциации материи. Материя, распадаясь, постоянно выделяет такие виды энергии, как свет, электромагнитные волны, волны Герца и так далее, сюда же, конечно, относятся явления радиоактивности. Мысль – результат диссоциации атомов мозга, мозг создаётся из элементов «мёртвой», неорганической материи. В мозговом веществе человека эта материя непрерывно превращается в психическую энергию. Я разрешаю себе думать, что когда-то вся «материя», поглощённая человеком, претворится мозгом в единую энергию – психическую. Она в себе самой найдёт гармонию и замрёт в самосозерцании – в созерцании скрытых в ней, безгранично разнообразных творческих возможностей.
– Мрачная фантазия, – сказал Блок и усмехнулся. – Приятно вспомнить, что закон сохранения вещества против неё.
– А мне приятно думать, что законы, создаваемые в лабораториях, не всегда совпадают с неведомыми нам законами вселенной. Убеждён, что, если б время от времени мы могли взвешивать нашу планету, мы увидали бы, что вес её последовательно уменьшается.
— Всё это скучно, – сказал Блок, качая головою. – <…> Но я думаю, что вы несерьёзно говорили».
Сегодня вряд ли можно точно установить, насколько «несерьезно» говорил Максим Горький, беседуя с Александром Блоком «в хмурый вечер петербургской весны». Очевидно другое: в своих умозаключениях Алексей Максимович отталкивался от общефилософского термина «диссоциация», применяемого при анализе распада единого целого, будь то разрушение структурных элементов вещества, социальных групп, культурных составляющих и т.д. И можно предположить, что сделал это он отнюдь не случайно.
«Ему нравились все, решительно все люди, вносящие в мир элемент бунта или хоть озорства, <…> Он и сам был немножечко поджигатель. Ни разу я не видел, чтобы, закуривая, он потушил спичку: он непременно бросал её непотушенной. Любимой и повседневной его привычкой было – после обеда или за вечерним чаем, когда наберётся в пепельнице довольно окурков, спичек, бумажек, незаметно подсунуть туда зажжённую спичку. Сделав это, он старался отвлечь внимание окружающих – а сам лукаво поглядывал через плечо на разгорающийся костёр. Казалось, что «семейные пожарчики», как однажды я предложил их называть, имели для него какое-то злое и радостное символическое значение. Он относился с большим почтением к опытам по разложению атома, часто говорил о том, что если они удадутся, то, например, из камня, подобранного на дороге, можно будет извлекать количество энергии, достаточное для междупланетных сообщений. Но говорил он об этом как-то скучно, хрестоматийно и как будто только для того, чтобы в конце концов прибавить, уже задорно и весело, что «в один прекрасный день эти опыты, гм, да, понимаете, могут привести к уничтожению нашей вселенной. Вот это будет пожарчик! И прищёлкивал языком», – рассказывал в своих воспоминаниях Владислав Фелицианович Ходасевич.
Не стоит думать, будто Алексей Максимович грезил о полной и необратимой ликвидации окружающего его физического мира. Но перемен в этом мире он, безусловно, жаждал. «Всё вокруг полуспит, всё так приглушено, всё движется как-то неохотно, по тяжкой необходимости, а не по пламенной любви к движению, к жизни. И так хочется дать хороший пинок всей земле и себе самому, чтобы всё — и сам я — завертелось радостным вихрем, праздничной пляской людей, влюблённых друг в друга, в эту жизнь, начатую ради другой жизни — красивой, бодрой, честной…», – мечтает Алексей Пешков в автобиографической повести «В людях».
«Хороший пинок всей земле» дала сама История. Очутившийся осенью 1917-го в редакции «Летописи» Евгений Замятин так написал об этом: «Недели через три или через месяц одиночные ружейные выстрелы, которые были аккомпанементом к моей первой встрече с Горьким, превратились в трескотню пулемётов и глухие удары пушек: на улицах Петербурга шли бои, это была Октябрьская революция. Огромный корабль России оторвало бурей от берега и понесло в неизвестность. Никто, вплоть до новых капитанов, не знал, разобьётся ли корабль вдребезги или пристанет к какому-нибудь неведомому материку».
Физическая картина мира никак не отреагировала на этот «пинок» — для трансформации обобщённого образа Природы, неизбежно опирающегося на эксперимент, математическое описание и чёткие критерии проверки гипотез, необходимых условий в ходе текущих социальных потрясений не возникло и возникнуть не могло, ибо природа научных революций совершенно иная и всегда связана с пересмотром фундаментальных представлений об объективной реальности с последующей коррекцией либо полной заменой соответствующих моделей. Социальная картина, напротив, претерпела радикальную трансформацию. И Алексей Максимович, по воспоминаниям Евгения Замятина, ожидаемо оказался внутри «пожарчика»: «Писатель Горький <…> превратился в какого-то неофициального министра культуры, организатора общественных работ для выбитой из колеи, голодающей интеллигенции. Эти работы походили на сооружение Вавилонской башни, они были рассчитаны на десятки лет: издательство «Всемирная литература» — для издания в русском переводе классиков всех времен и всех народов; «Комитет исторических пьес» — для театрализации не больше, не меньше как всех событий мировой истории; «Дом Искусств» — для объединения деятелей всех искусств; «Дом учёных» — для объединения всех учёных… В столице, где тогда уже не было хлеба, света, трамваев, в атмосфере разрушения и катастрофы — эти затеи показались в лучшем случае утопическими. Но Горький в них верил («надо верить») — и своей верой сумел заразить скептических петербуржцев: учёные академики, поэты, профессора, переводчики, драматурги — начали работать в созданных Горьким учреждениях, увлекаясь всё больше». Возможно, именно тогда Алексей Максимович впервые решил, что ему «нравится представлять человечество аппаратом, который претворяет в себе так называемую «мёртвую материю» в психическую энергию», и позже в беседе с Александром Александровичем Блоком «в хмурый вечер петербургской весны» он только повторил эту мысль. Ни доказать, ни опровергнуть это, по-видимому, невозможно, это — всего лишь предположение. Доказательно другое: в дни, когда «огромный корабль России оторвало от берега и понесло в неизвестность», состоялась ещё одна встреча Максима Горького с Евгением Замятиным: «Однажды утром, сидя в заставленном книжными полками кабинете Горького, я рассказал ему о возникшей у меня в те дни идее фантастического романа. Место действия — стратоплан, совершающий междупланетное путешествие. Недалеко от цели путешествия — катастрофа, междупланетный корабль начинает стремительно падать. Но падать предстоит полтора года! Сначала мои герои, разумеется, в панике, но как они будут вести себя потом? «А хотите, я вам скажу, как? — Горький хитро пошевелил усами. — Через неделю они начнут очень спокойно бриться, сочинять книги и вообще действовать так, как будто им жить по крайней мере еще лет 20. И, ей-богу, так и надо. Надо поверить, что мы не разобьёмся, иначе — наше дело пропащее». И он поверил».
А другие поверили ему. И «корабль» уцелел.
Автор: Игорь Анатольевич Изюмов, учитель физики МАОУ «Лицей №58», город Уфа
Источник: Учительская газета